Семен Ортлиб (проект Абзац Абзацев): Убить читателя. Размышления после прочтения романа Александры Николаенко «Убить Бобрыкина»

бобрыкин

Торопыжка был голодный

Проглотил утюг холодный

Всякое мнение есть смесь двух реалий – субъективизм не всегда занимает 50% в этой массе, однако популярное мнение – что сейчас ровным счетом нечего читать – имеет право на существование. Под словом «сейчас» я подразумеваю литературу текущего момента, последних лет, все то, что шагает в ногу со временем, находясь словно бы в авангарде культуры (не стоит забывать про премиальность как мерило ценности). Я, как читатель достаточно дотошный, прежде всего,  обратился к авторам, на которых уже немного упала звездная пыль. И верно – дали медаль, значит, произведение по-своему замечательно, имеющее полное право быть прочитанным, а потому, и начнем мы с победителя «Русского Букера-2017».

Итак, читаем роман  «Убить Бобрыкина» Александры Николаенко, размышляя над тем, можно ли переозаглавить роман как «Убить читателя»? Почитаем, ребята, подумаем.

На деле, всякий читатель, заботящийся о своих мозгах, решившийся войти в современный литературный поток словно в странную реку, выполняет определенную миссию – вы возьмите и спросите, кого из современных авторов вы читали, знаете, и кто вам понравился? Можете ли вы рассказать хотя бы своим друзьям о прочитанном? Вопрос не из легких. Итак, роман Александры Николаенко, несмотря на обилие пеанов, все же весьма шаблонен, хотя я бы тут сказал, что большинство современных авторов пишут именно так – множество частностей и подчастностей, звеньев и надстроек над непонятной авторской символикой – есть все, и нет ничего. Книга может быть проста и понятна, а может состоять из разрозненных судорог, вроде бы ложащихся под общий смысл, но кому от этого хорошо? Женско-экспансивный роман, пытающийся находиться вне попсы, где каждая строчка есть спазм, наполненный вычурным узором – это целый жанр, и исполнителей здесь много, и Александра Николаенко не нова, да и очень сильно не нова. Увы, лекало. Не поленитесь обратиться к менее известным аналогам, чтобы перечислить характеристики жанра:  инверсии в каждом предложении, когда меняют местами подлежащее и сказуемое или вообще отсутствует подлежащее,  поэтика без конца и края, песнь долгая,  наматывание кругов повторами. А ведь целый рой пылающих писательниц самиздата в совершенстве владеет этой техникой. Миниатюра – это одно дело, не всякая мастерица жанра потянет большой объем.

 

Но вот, вроде бы, издательский анонс:

 

Эта книга встанет в один ряд с «Школой для дураков» Саши Соколова и «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева. И дело не только в удивительном языке, которым она написана, а в силе трагического напряжения, на котором она держится. «Русский Гулливер» счастлив, что опубликовал «Убить Бобрыкина» первым.

 

Скупой на события роман, женский взгляд на реальность, главный герой – Шишин, его мама, Бобрыкин ненавистный и Таня, и главное – набор одинаковых нервных изображений.  Бобрыкин вроде бы идет в магазин, чтобы купить веревку и мыло, но разве это одноразово? Все события ходят по кругу, и здесь многие рецензенты отписали Бобрыкину роль демона, да ну какой же это демон – это просто метод  замучить читателя.

Размер.  Вроде бы кто-то уже говорил об этом – произведение слишком растянуто, ритм напоминает работу отбойника – бум, бум, монотонность, никакой вариативности, и так – на всем протяжении чтения. Хотя опять же – языковых лоскутов хоть отбавляй, и иногда кажется – дали бы прочитать одну страницу, сказал бы – да автор просто гений. Но вот вторая страница, десятая, сотая и т.д. – отбойник стучит, сентенции утомляют, Бобрыкин все еще не убит.

 

Шишин поначалу даже интересен – пока читатель еще не поймал клина от отсутствия смены темпа, он выглядит смешно, лубочно, очень даже мультипликационно – я даже подумал – взялся бы кто-то снять какое-нибудь анимэ – оно бы было наполнено оригинальным авторским юмором. Но дело бы у нас прогорело, ибо цикличность просто ошеломляет – Шишин – человек экспериментальный, его личность подавлена Гипер Эго матери, он не может и шага ступить без нее, будучи вечным придатком, а тут – Таня. Отдельные эпизоды платонической любви и правда вдохновляют – все это развивается из глубин детства, от смешных развлечений к уже более зрелой страсти, но всему виной Бобрыкин ненавистный. Он смеется над Шишиным, уводит Таню, Шишин остается наедине с собственной замкнутостью и религиозной мамой.

И ведь нельзя сказать, что все то, что будет проходить через нашу голову дальше, не имеет право на существование. Конечно, мама Шишина – идеальный герой, но тиран, естественно, не очевидный – она все делает из любви, и дело не в том, что именно благодаря этому у Шишина нет шансов. Я думаю, многие понимают, что женский роман – это то же, что и женский взгляд – чаще всего наполненный необыкновенными аксессуарами и полным отсутствия горизонта – то есть это постоянная вибрация лишь узкой области сознания. Поэтика присутствует. В забеге на короткую дистанцию – например, в пределах участка текста, она даже способна вдохновить и сказать – ведь действительно, наш автор способен придумывать абсолютно чувственные картины. Но что насчет горизонта? Его попросту нет. Собственно, нет тут и других героев – читателя словно заперли в подвале и не дают выйти.

— Выпустите же, — говорит он, — мне все нравится. Пойду я уже.

Но текст все продолжается, и продолжается, так и приходя в итоге в никуда. Человек, внимательно (или пусть невнимательно) читавший текст, понимает, что наиболее выписанный герой – это мама Шишина, и она есть главное зло – ведь именно благодаря ей он остается в перманентном инфантилизме, а уж Бобрыкин – это частность. Переиграть такого Шишина на жизненном поле мог и любой прочий герой, и здесь он, как привязанный пуповиной к матери объект, враг самому себе. Впрочем, думала ли сама создательница романа над такой контрадикцией?

Что лично мне запомнилось? Мосгаз.

 

…Приходит он в квартиры, показанья счетчиков снимать, несет с собой топорик новый, купленный в универмаге ГУМ, а ГУМ от нас недалеко… Недалеко! Всего четыре остановки с пересадкой на метро… – рассказывала мать. – …На Соколе, на улице Балтийской, где раньше бабушка твоя жила, он в дом вошел, прошелся по квартирам, звонил… звонил… никто не открывал, и только семилетний мальчик, такой же, Саша, идиот как ты, открыл ему, Мосгаз достал топорик, зарубил его, и детский свитер взял, и 60 рублей с копейками с трюмо, флакон одеколона Шипр, и пляжные очки…»

 

Прочее. Религиозность мамы Шишина, Пасха, оживающие в памяти родственники, вещи, воробьи, природа, флешбэки,  вроде бы призваны для соединения образов в единое вещество. Но и нельзя сказать, что так не происходит.

 

До полночи стояли куличи в духовом шкафе, и яйца красились в лучную шелуху. Покрасив, ледяной водой яйца ошпарив, фольгой серебряной и золотой катала крашеные яйца по столу. Писала писанки на белых, кисточку слюня, макая в банку, губами, заточа волос, кресты на яйцах рисовала, шептала «Господи помилуй, Господи, спаси…». И за окном за дверью Шишину казался мир таким, в который только выйди, и не помилует тогда, и не спасет…

 

Тем не менее, суеверие декоративно и не приводит к дополнительному чувственному резонансу. Письма – довольно обширные составляющие, однако, все это работает лишь на пользу бесконечному циклу – в романе, собственно, нет никаких фаз.

 

Здравствуй, мой родной, мой милый мой хороший Саня, – Шишину писала Таня. – Сегодня я во сне видала: птица золотая по небу летела на закат, и в небе синем так светло, так ясно ночь горели звезды! Как росинки на ладонях листьев, изумруды да алмазы, что мы с тобой в траве за голубятней старой искали в детстве, – милый мой хороший, – не нашли.

 

Кто-то скажет, что «Убить Бобрыкина» — это поток разума. Не думаю. Это что-то другое. Подзаголовок «Убить читателя» продолжает работать, и почему-то вспоминается известный блогер Сергей Такой День – он очень похож на Шишина. Знакома ли Александра Николаенко с его записками? Думая о выпендреже, вспоминаю Дюрренматта и его энергетические речитативы, направленные к читателю, но не от него. Да и потом, типичный паразитизм короткой фразы добивает начатое – ближе к окончанию текста всяк читающий есть Бобрыкин ненавистный.

 

Что же писали критики:

 

Константин Мильчин:

Текст литературоцентричен: автор явно внимательно и с карандашом читает современную литературу. Особой остроты и социальности нет: все самое интересное происходит в душе главного героя. Кстати, сюжет тут развивается в день по чайной ложке. И в итоге 200 страниц — это, пожалуй, даже много. В качестве рассказа история бы сильно выиграла.

Мы наблюдаем, как главный герой, Саша Шишин, проживает день за днем. Спит, просыпается, слушает упреки матери, ностальгирует и ненавидит. Он вспоминает школьные годы, когда все время проводил с соседской девочкой Таней и когда его мучил сосед Бобрыкин. Саша хрупкий и немного не от мира сего, а Бобрыкин — его личный враг, палач и персональный дьявол.»

 

К сожалению, критик так и не понял, что личным дьяволом является мать Шишина, а Бобрыкин – в силу непонятно слабой выписанности образа, вообще некая случайная реверберация. Правда, кто такой Бобрыкин? Впрочем, если бы назвали жанр лубком, да еще и нарисовали по роману комикс, то все бы встало на свои места – в определенном диапазоне, возможно, все герои на своих местах.

 

Олег Жданов:

Так сейчас не пишут и так нужно сейчас писать. Однажды модернизм сменил въевшийся в стенки черепных коробок реализм, однажды сюрреализм подорвал власть соцреализма. Книгу Александры Николаенко хочется перепечатать на печатной машинке и сделав несколько копий с помощью копирки, показать нескольким самым надежным друзьям. Нет-нет. Никакой политики. Просто это ценное интеллектуальное удовольствие и те, кто искренне пошел на “Матильду” и те, кто регулярно смотрит Малахова, не должны об этом узнать. Я помню так прочитанного Булгакова, Юза Алешковского и Кастанеду. Они очень разные, но все они — некое таинство.

 

Конечно, после подобных слов нам надо поговорить о сути современных премий, но оставим этот разговор на будущее. Впереди у нас – много необыкновенного, средь премий будущего будет еще много Бобрыкиных, еще более несъедобных и вредных для ума, но еще более расхваленных когортой эксплуататоров русской литературы. Я же повторюсь – роман Александры Николаенко творение совершенно трендовое, не нарушающее ровным счетом ничего – большинство премиальных книг нынешнего времени написано примерно так же – есть вязь сентенций и поэтических экзерсисов, есть утомительный, изнуряющий душу сюжет с персонажами, вроде бы живыми, но с другой стороны словно бы сделанными из какого-то резинового тягучего вещества. И, наконец – общее чувство. Вы  испытываете озарение после прочитанной книги? Я – нет. Впрочем, я и не икаю. Автору вполне себе и респект, но вот вам и еще один отзыв от издателя (сервильный, словно арбуз на рынке хвалят):

 

Психологическое насилие вполне определенно очерчивает портрет блаженного героя. «Опаздывают те, которых ждут… А ты себе не нужен…, — сказала мать». «Бобрыкин ненавистный» — маленький (не главный) мучитель в школе и муж подружки, когда дети повзрослели. Черты игры и сна, тщательно подобранные ряды перечислений. Перед нами некий фарс, карикатура и тонкая стилизация со множеством литературных пересечений. Прозой это назвать трудно. Инверсии, «срифмованные» смыслы, которые отскакивают, словно мячик, возвращаются: текст ритмически организован и… статичен, вместо единого речевого потока формируя произвольные островки, где открывается, варьируется, преобразуется ужас и волшебство обыденных, простых вещей.

 

Сюда бы я добавил – книга сначала должна быть осилена. Ведь существуют же вершины, манящие своей красотой, но на которые никто и никогда не поднимался. То-то и оно.

 

 

 

 

 

 

 

 

Вам также может понравиться

Об авторе bukvokrat

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *